Чем дальше время отводит нас от российской революции, а теперь уже и от ее конечного итога - страны Советов, тем многообразнее мы начинаем ее оценивать. Вместо первоначально монохромно розовой, а затем черной, появляется более широкая палитра красок, расцвечивающих историю Октября и Союза. Каждый может найти в ней много поучительного. Полный и непредвзятый анализ прошлого будет, по-видимому, делом многих поколений. Я же просто хочу обратить внимание на характерное для этой, для многих предыдущих и последующих, затронувших и нас, революций зло. Зло, исходящее от чрезмерной активности людей, стремящихся любым образом навязать обществу ту форму жизни, которую они полагают благом.
Идеи, питавшие революцию 17-го года, не были творением чисто российским. Идеи равенства, справедливости, добра издавна лелеялись человечеством. Они прошли долгий путь от братьев Гракхов до первых миссионеров - христиан, от Томаса Мора до Маркса и Энгельса и далее, вплоть до наших дней. То не было сугубо воображаемым или сказочным пожеланием. Напротив, каждая эпоха эволюции человечества не только конкретизировала идеи, внося в них вполне достижимые реальные черты, но и последовательно осуществляла в соответствие с достигнутым уровнем цивилизации тот или иной вид равенства. Конечно, со значительным сдвигом во времени и без той абсолютизации и безраздельной всеобщности, которую жаждали нетерпеливые борцы.
Так, первой ступенью возвышения цивилизации стало уничтожение рабства. Все люди равны в праве на жизнь - таково было достижение начала нашей эры. Вторая ступень подготавливалась 1,5 - 2-х тысячелетним развитием и была провозглашена в результате буржуазных революций. Незыблемая иерархия сословий феодальных государств рухнула, уступив созревшему принципу политического равенства всех граждан, равенства прав человека. На очередь стало экономическое неравенство, особенно острое, поскольку относилось к непосредственно воспринимаемому различию в доступности жизненных благ и возможностей. Его должен был разрешить дальнейший прогресс.
Но история демонстрирует нам наряду с плодотворными конечными результатами немало примеров трагичных последствий борьбы за идеи. И если донкихотство приносило невзгоды и лишения самим незадачливым романтичным чудакам, то внедренная в массовое сознание мысль о благом, но нереальном для переживаемого периода, обустройстве общества, двигала людей на безрассудные акции с самыми тяжкими для народа последствиями. Винить все революции за причиняемое ими зло нелепо, как нелепо возмущаться природными катаклизмами. Проблема в данном случае касается скорее соответствия идеи, как и избранного пути ее реализации, данной реальности. А вина имеет смысл в нашем человеческом измерении как осуждение лидеров в неумении предвидеть те последствия, которые при достигнутом уровне цивилизации были вполне предсказуемы. Примерно так, как мы можем винить врача, занявшегося лечением тяжелой болезни, но не сведущего в достижениях сегодняшней медицины, или называть преступной инициативу человека, взявшегося за операцию больного, но знающего о хирургии лишь понаслышке, даже если их намерения были самыми благородными.
Наше отношение к прошлому должно исходить не из морали, права и знаний нашего времени, а из аналогичных ценностей рассматриваемой эпохи. К примеру, во времена Великой Французской революции еще не было набрано достаточного опыта крутых переделок общества, не известны были сложные взаимосвязи бытия, всеобщее благоденствие казалось возможным и зависящим только от воли верховных политиков. Революционный настрой масс, вершителей успеха революции, требовал утверждения полного равенства. Максимум был не только неизменной темой, положим, "бешенных" в Конвенте. Он проник в умы много более осторожных лидеров, и так или иначе обусловил обреченные на неудачу действия. Когда идеи, правившие умами людей, противопоставляются реальности, они неизбежно порождают насилия и несчастья. Гильотина Робеспьера, отсекая головы несогласных, очищала, казалось бы, путь для реализации его замыслов. Но она была неспособна обтесать действительность под желаемую форму. В итоге Робеспьер сам оказывается на плахе, завершая этот этап революции в лучшем стиле классической трагедии.
Тем не менее трудно обвинять творцов этой жестокой революции в случившемся. Их методы отражали, правда, усиленные стремлением к великой цели, методы, присущие той эпохе, когда террор, уничтожение политических и идеологических противников, убийства, казни были нормой разрешения конфликтов. Более того, нельзя обвинять и в неразумной цели - то был первый опыт внедрения социального равенства в несозревшую для того реальность, первая проба политической переделки общества под идею в масштабах всего государства.
Печальная история оказала огромную пользу для возвышения социальной и политической мысли человечества, она стала важным пособием для познания действительности, для оценки возможностей плодотворной человеческой активности. Грандиозный теоретический шаг в постижении объективных закономерностей развития общества был сделан Марксом и Энгельсом. Исторический процесс закономерен, кардинальное преобразование общества происходит вследствие развития производительных сил, которые вынуждают изменение производственных отношений и всей политической организации.
Это учение до сегодняшнего дня не имеет себе равных по глубине и полноте представления общественного развития. Современные социологические и экономические теории не идут дальше исследования какой-либо стороны жизни или действующей экономической системы, отчего любое сделанное в них обобщение зависает в воздухе и/или из-за единичности проявления, и/или из-за отсутствия обосновывающей базисной теории. К тому же демонстративное отмежевание от теорий закономерного развития, обзываемых "историцизмом", расплодило множество футурологических учений, в которых кабинетные мудрецы придумывали наилучшее устройство жизни человеческой. Обладай они достаточной политической властью, и мир увидел бы немало Робеспьеров современного толка.
Конечно, учение Маркса, как и любая теория, ограничена как минимум знанием своего времени. К тому же, как бы ни очищался гегелевский метод, он таил в себе идеализм столь основательно, что даже в самом, казалось бы, материалистическом учении оставил незаметный, но, как оказалось впоследствии, довольно действенный след. Я имею в виду прежде всего вывод о роли рабочего класса, преобразовывающего общество по желаемому коммунистическому образу.
Так или иначе, но исследование было сужено до изолированного общества с собственной причиной развития. Одномерная схема общественного прогресса оказалась очень привлекательной из-за логической завершенности, но, помимо несоответствия многим фактам, особенно позднего капитализма, сталкивалась с проблемами, неразрешимыми в теории. Каковы причины движения производительных сил; могли ли принципиально производственные отношения, обусловленные характером и развитием производительных сил вступать в противоречие со своим началом - для "относительной самостоятельности", тем более противопоставленности, необходимо и иное, почти равнозначимое экономике основание? Бесконечное множество случайностей, формирующих своеобразие надстройки, не могут приравниваться к нему. Что объединяет людей в общество? Если экономические связи, то, как объяснить переход от общин к более широким объединениям типа племен, государств, с большими индивидуальными возможностями обеспечения жизни и распространенным натуральным хозяйством? Почему развитие труда и обмена первоначально порождает насильственные отношения, а затем становится причиной их снятия? И т.д.
Хочу указать на еще один существенный недостаток теории. Маркс, вынуждаемый схемой, сводит разрешение конфликтов на разных формационных уровнях к однотипной форме - революции. Вполне типичная для уничтожения феодальных порядков она не соответствовала прежним коллизиям в истории и не отвечала будущим кризисам. Диалектическое мышление Маркса и Энгельса почему-то не увидело в кризисах перепроизводства положительных сил, способных разрешить противоречие между возросшими производственными возможностями и формой организации экономической и политической системы. Революция - и только.
Конечно, легко выискивать ошибки в теории, написанной сто, сто пятьдесят лет тому назад, тем более что ей неотвратимо были присущи общие слабости теоретических абстракций. Тривиально, что каждая теория, а Маркса в особенности, есть шаг, веха в познании, что, опираясь на них, развиваются новые, более глубокие и полные представления о действительности, что благодаря прогрессу в познании человечество все успешнее существует и развивается. Но есть одна глобальная проблема, ставящая особняком науку об общественном развитии. Мы способны постигать законы состоявшихся явлений, и живой, и неживой природы, но закономерности будущего общественного образования постичь невозможно, поскольку их попросту нет. Известные принципы формирования целостных систем позволяют предсказать общие стадии развития и самые общие признаки грядущего, как именно системы. Но целостная интеграция возникает при обязательном вовлечении случайных процессов, поэтому ее структура (закон организации) принципиально неподвластна нашей мысли, особенно когда речь идет о самой сложной, высшей, организации, не имеющей аналогов и повторений, - о будущем обществе.
Интересно, что и Маркс, и Энгельс сознавали неизбежный схематизм своей теории. И когда дело доходило до анализа исторического события, всегда верх брало скрупулезное изучение реальной ситуации, не ограничиваемое рамками теоретической схемы. Тем большая непредвзятость анализа проявлялась при решении вопросов революционных выступлений, возможно и потому, что его момент не мог быть однозначно вычислен - факт наличия крупного производства оставался в теории количественно и качественно неопределенным, а последствия захвата власти чреваты большими трагедиями. К тому же, после ряда революций в Европе осторожность усилилась. Маркс писал: "...мы теперь уже знаем, какую роль играет в революциях глупость и как негодяи умеют ее эксплуатировать".
Обращаясь к оценке революции большевиков, следует иметь в виду, что на сей раз теоретическое и практическое достояние человечества было вполне достаточно, чтобы предвидеть тяжелые последствия предпринимаемых революционных акций.
Ленин досконально изучил марксизм и блестяще пользовался его материалистическими положениями в аргументациях против "леваков". Он был хорошо знаком с неоднократно высказанными и Марксом, и Энгельсом оценками экономического уровня России и ее совершенно незрелого для пролетарской революции состояния. Он детально изучил развитие капитализма в России и знал, как далеко от цивилизованных европейских стран она находится. Он знал обоснованные предостережения от критических шагов, неоднократно высказанные и социал-демократами, и его буржуазными противниками. И тем не менее сознательно готовил захват власти.
Довод "слабого звена" выглядит скорее как теоретический камуфляж затаенной жаждуемой цели. Такой фактор мог быть моментом общей стратегии борьбы, инициируемой революционными силами только развитых, а не слабых стран. Слишком формальна и ссылка на свершенную февральскую революцию, соблюденную последовательность. Невольно склоняешься к мысли, что сказались личные мотивы, суммированные с не самыми сильными сторонами марксизма, приумноженные социально - экономической, революционной ситуацией в России. Ленин в последних статьях, как бы в оправдание, выпячивает последний факт, но беспристрастный исследователь легко сделает вывод, что во всех действиях, речах и выступлениях Ленина уже задолго до 17-го года неослабно звучал мотив захвата власти. Гениальный тактик, он немало сделал для организации борьбы и высчитал момент решающего удара. "...Решать дело сегодня непременно вечером или ночью", "...ибо 1-2 оно (взятие власти) будет невозможно". Ради этой цели он "развивал" марксизм, явно подгоняя его под желаемый, а то и свершившийся факт. Иначе трудно объяснить его довольное согласие с тезисом Бухарина: "социализм придется строить", "сознательно решать все",- хотя это грубо противоречило самой сути теории Маркса. Фактически большевики намерились организовать огромную страну на основании возникших у них представлений о социалистическом устройстве общества. Это была типичная Утопия.
В этом аспекте меня поражает высказанное в 1853 г. Энгельсом предвосхищение возможных последствий аналогичного шага. В Германии, в то время отсталой стране по формационным характеристикам схожей с Россией 17-года, также под влиянием передовых стран Европы началось революционное брожение. Вот что написал по этому поводу Энгельс в письме Вейдемейеру:
"Мне думается, что в одно прекрасное утро наша партия вследствие беспомощности и вялости остальных партий вынуждена будет стать у власти, чтобы в конце концов проводить все же такие вещи, которые отвечают непосредственно не нашим интересам, а интересам общереволюционным и специфически мелкобуржуазным; в таком случае под давлением пролетарских масс, связанные своими собственными, в известной мере ложно истолкованными и выдвинутыми в порыве партийной борьбы печатными заявлениями и планами, мы будем вынуждены производить коммунистические опыты и делать скачки, о которых мы сами отлично знаем, насколько они несвоевременны. При этом мы потеряем головы, - надо надеяться, только в физическом смысле, - наступит реакция и, прежде чем мир будет в состоянии дать историческую оценку подобным событиям, нас станут считать не только чудовищами, на что нам было бы наплевать, но и дураками, что уже гораздо хуже."
Невольно привлекает сноска - "надо надеяться, только в физическом смысле". Для такой личности, как Энгельс, не столь важна физическая сохранность головы его и властвующих соратников; много хуже нефизические заскоки. Извращенное представление духовно потерянной головы о соотношении ее мысленного содержимого и реальности, решаемого, конечно же, в свою пользу, чревато последующими трагедиями для народа. "Дурость" экстремального шага уступает по масштабам зла последующему упорному внедрению не считающихся с действительностью конечных идей, из-за чего "дураки", не сошедшие вовремя с вершин власти, трансформируются в "чудовищ".
Достаточно прочесть блестящее предсказание Энгельса, чтобы понять, что и он, и Маркс в подобной ситуации были бы реабилитированы, и что при вынужденном властвовании, находили бы наиболее разумные, соответствующие наличному экономическому состоянию пути развития. Конечно, можно предположить, что приведенное предостережение Энгельса в 17-м году Ленин еще не читал (в записках 22-го года есть его просьба найти в библиотеке и послать ему публикацию данного письма). Но необходимая теоретическая основа была известна, и он был обязан сделать подобный же вывод.
Нет ничего вреднее, чем идея, господствующая над обществом. Причем, неважно - какова она сама по себе. Это может быть прекрасная идея коммунизма, социализма или, как сейчас, капитализма, ею может быть та или иная религия, а то и цель, отвечающая национальным чаяниям народа, - все равно. Встав над материальной жизнью, она может исказить ее и довести вплоть до трагичного состояния. Чтобы утвердиться, ей необходимо подгонять действительность под представление,- а это без насилия прямого, когда уничтожаются (в исторически разные стадии общественного развития по-разному) противники и недовольные, или косвенного, когда подавляется нормальная жизнь людей, не обходится. Может показаться парадоксальным, но, как правило, цель, идея, даже вполне осуществимая, противопоставившись реальной жизни из-за несвоевременности и поспешности, лишь затрудняет, отдаляет, а то и делает невозможным свое же осуществление.
Наглядный тому пример - наш бывший Союз. Какими бы то эпитетами не пытались облагородить его высшие руководители, в какую бы то стадию социализма, начальную, зрелую, свершившуюся и пр., его не записывали, структура этого общества в большей мере соответствовала "восточной деспотии", чем социализму.
Интересно, что его пирамидальная централизация формировалась как по закону. Первое яркое его представление имело место во Франции. Первоначально якобинцы разделались с жирондистами, которые помогли им скинуть короля. Затем произошло размежевание внутри лагеря якобинцев. Робеспьер уничтожает своих бывших друзей и соратников, и правых, дантонистов, и левых, эберистов, утверждая тем свою безраздельную власть. Так было в конце 18 века. Но и революция 1917 года подготовила ту же драматургию. Большевики закрепляют переворот, войдя в союз с эсерами. Позже они разделываются с ними (характерно, что и эсеры стремились взять верх над большевиками теми же методами). Наконец происходит размежевание среди самой партии большевиков. Сталин уничтожает правых, бухаринцев, и левых, троцкистов, что обеспечивает ему единоличное правление, обязательное для общества, где верховодит идея.
Но социализм здесь не при чем. Напротив, в представлениях Маркса он, а тем более коммунизм, связывался с самоуправлением. По теории государство "отмирает", а не ужесточается. Вот, например, как Энгельс обрушивается на мнение "будто государство - это социализм!"
"Это чисто корыстная, манчестерски-буржуазная фальсификация называть "социализмом" всякое вмешательство государства в свободную конкуренцию ..., этот мнимый социализм является всего лишь феодальной реакцией, с одной стороны, и предлогом для выкачивания денег - с другой, а его косвенная цель - превратить возможно большее число пролетариев в зависимых от государства чиновников и пенсионеров и организовать наряду с дисциплинированной армией солдат и чиновников такую же армию рабочих. Принудительные выборы под наблюдением назначенного государством начальства вместо фабричных надсмотрщиков - хорош социализм!"
Социализм в Союзе силой так и не создали, и не могли создать. В стране немало было талантливых ученых, руководителей. Но "дурость" исходного направления сцементировалась в структуре так, что несогласные сминались, а полезная для деталей общества деятельность остальных лишь закрепляла глобальное отклонение. Поскольку же любая, оставленная без внимания, сфера жизни развертывалась в соответствие с реальностью, что было нежелательно для идеи, то инструктированный порядок вынужденно подминал и ее, охватывая постепенно самые элементарные бытовые отношения. В итоге страна сильно отстала и в политическом, и в экономическом развитии от передовых стран мира, где как раз далеко продвинулись в решении многих проблем социального равенства, но уже на достаточной для того базе.
В основе этих страшных явлений лежит революционный метод. Ленин сетовал на отсутствие экономической теории социализма. То было серьезным заблуждением полагать, что в принципе возможна конкретная теория о будущей структуре общества и тем более теория или модель перехода к иной формации. Оставалось "производить коммунистические опыты и делать скачки". В стране с преобладающим мелкокрестьянским хозяйством организуют всеобщий учет и контроль и приступают к созданию централизованной системы промышленного производства, также состоящего в основном из мелких предприятий.
Огромные знания и талант все же сказались. Ленин осознал "грозящую катастрофу". Нужно вернуться к действенной ранее форме экономики, сохраняя в своих руках лишь власть и крупное производство. Фактически право на жизнь разные по форме собственности хозяйства должны были завоевать уже не политической силой, а экономической. То было самым разумным в создавшейся ситуации решением. Если невозможно теоретически определить, что лучше, пусть рассудит сама жизнь.
Уже в период войны, когда централизация власти является необходимой и когда как-то оправданы действия типа "военного коммунизма", Ленин понял бесперспективность начальных замыслов и круто повернул в сторону НЭПа. Хотя еще теплилась надежда, что это временно, что в экономической борьбе крупная промышленность победит нэповское мелкое производство, шаг в сторону естественного процесса развития был сделан. Нововведение, вообще-то говоря, выглядело несколько комичным. Большевики взяли власть, уничтожили буржуазию, и теперь создают условия ее возрождения. Что ж, вовремя одуматься также признак мудрости и ответственности перед народом. И трудно сказать, как дальше сложилась бы судьба России, если бы не смерть Ленина. На передний план вышел невежда, умело пользующийся как авторитетом вождя, так и революционным настроем пролетарского люда. И в фазу экономического подъема, когда частное предпринимательство набрало темп и из-за новоявленных буржуа резко усилилось социальное разделение, Сталин и его подвижники осуществляют "белую революцию", и окончательно уводят страну в сторону искусственных построений. (Конечно, надо иметь в виду и тот факт, что для разрозненного мелкого хозяйствования централизованная структура экономики эффективней рыночной - но не стратегически). Непростительная "дурость" первого шага оказалась роковой.
Революция при вожде N 2 сделала свой второй виток. Спрашивается, исходя из чего придумывать переделки общества, если предначертаний нет, да их и не может быть? Для революционера проблем нет. Имея кое - какие общие представления о будущем обществе, он готов немедленно внедрить их в жизнь. Запрет частной собственности - неважно, что на определенном этапе развития именно она наиболее эффективна; коллективизация - неважно, что жизненны только естественно формируемые интеграции; индустриализация - неважно, что она истощает сельское хозяйство и делает доминирующей централизованную систему промышленности. Всеобщий труд, бесплатное образование, медицина, права на отдых, культуру, спорт и пр. - все это прекрасно, но не являлось следствием развившейся материальной базы, отчего внедрение этих прав извратило их же реализацию.
Каждая революция начинается с демократических лозунгов, но завершается диктатом. Придя к власти большевики обещали тайное в государственных делах сделать явным, подняли на высшую ступень власти избираемые Советы, предоставили народам России право на самоопределение, вовлекали трудящихся в дела государственных организаций и предприятий. Но уже через короткое время структура управления страной переродилась в типичный диктаторский режим, с некоторым демократическим камуфляжем. Не следует сомневаться в искренности первоначальных намерений. Пропасть между великой целью и реальностью приводит к экономическим неурядицам, недовольству масс, усиливает неоспоримую критику оппозиции и некоторых соратников. Все это, как своеобразное следствие поверженной реальности, тормозит дальнейшее утверждение идеи. Необходимо любым образом расчистить путь для ее реализации. Самый эффективный способ - это власть и сила. Власть, не подконтрольная иным силам.
Разница сотворенного зла обусловлена разной шкалой эпох, разницей цивилизаций. Два века тому назад работал конвейер гильотины, через сто с лишним лет действовали расстрелы и ссылки. Революция 17-го года принесла с собой разруху и голод. Частичный возврат к прежней форме хозяйствования восстановил село и благосостояние народа, но затем уже "белая революция" вызывает новый развал крестьянского хозяйства и, как следствие, вновь массовый голод.
Строгая иерархия особо проявляется там, где рьяно стремятся переиначить действительность. Но она чужда мирной жизни. Объективной основой пирамидальной организации государства являются войны. Как ни разрушителен и опасен процесс войны, он позволяет значительно упрочить абсолютную власть. Он вносит объединяющую идею в общество, разумность подчинения, полностью глушит оппозицию, позволяет списать собственные глупости в экономике на вынужденные из-за битв лишения. Правителям особенно милы войны с внешним врагом. Но и гражданская война в России, которая увязывалась с враждебностью Антанты и Америки, сыграла на пользу большевиков. Из нее партия вышла безоговорочным лидером, расправившись по ходу со всеми противниками, получив право винить в текущих и будущих невзгодах интервентов, заимев карт-бланш на собственный путь к светлому будущему. И в последующем опасность войны постоянно муссировалась в обществе, служа главным оправданием неудач во внутренней политике.
Наивно полагать, будто можно долго морочить голову людям лозунговыми целями, выдвигаемыми в ранг неоспоримой ценности. Воображаемые блага будущего не смягчают лишения настоящего. Хотя свихнувшиеся на идеях революционеры стараются распространить свою болезнь в массах, им, как правило, не удается одурачить народ на длительное время. Здравомыслие все же берет верх, и тогда, чтобы обеспечить требуемую покорность, приходится пренебрегать цивилизованными приемами.
Что ж, десятилетия страшной утопии должны были хотя бы послужить уроком для будущего. С одной стороны, наверное, смешно каким-либо сравнением ставить на одну плоскость тех титанов, обладающих обширными знаниями и глубоким аналитическим даром, с нашими лидерами, всплывшими на волне недовольства масс, как ни странно, благодаря именно слабым знаниям и популистскому образу мышления. Я имею в виду революционеров и союзного, и российского, и местного масштабов. Если мы с пониманием относимся к руководителям Великой французской революции, но вправе осуждать организаторов Октября за недостаточно глубокий анализ возможных последствий переделки жизни страны - и это право опирается на достигнутое к тому времени знание и опыт человечества, то иначе как преступными аналогичные действия в нашу эпоху уже не назовешь. Лишь невежеством можно объяснить тот путь разрушения и трагедий, который избрали новые правители после распада Советов. С другой стороны - все же полезно в очередной раз убедиться как самонадеянные люди, возомнив себя творцами новой жизни, оказываются затем в потоке неконтролируемых ими событий и, то ли противу, то ли по собственной воле, но шаг за шагом повторяют все те глупости, а порой и жестокости, которыми отличились их предшественники.
Вместо эволюционных реформ, которые могли бы выявить наиболее эффективные формы производств, частных, кооперативных, государственных и пр., (нечто схожее, в частности, с завидным успехом происходило в Китае) провели всеобщую либерализацию, которая разрушила прежнюю централизованную экономику, но создать внутренне взаимосвязанную систему принципиально не могла. Многоуровневая экономика развитых капиталистических стран в течение нескольких веков достигла таких вершин, когда воздействие на вывшие сферы, финансы, влияло на всю систему, и на производство, и на торговлю. Для них была вполне разумна монетарная политика и принцип невмешательства государства в бизнес (laissez-faire policy). Но когда отсутствует развитая система экономики, то монетарная политика приводит к распылению средств и способствует разгулу коррупции. Опять-таки поверхностно понятые идеи довлеют над действительностью.
Если в Советах все мелкие и средние хозяйства подчинили централизованной системе экономики, то такой же скачок, но с противоположной целью устроили новые правители. Теперь уже при наличии развитой крупной промышленности с необходимой для нее системной взаимосвязью, как и сельского хозяйства со сложной инфраструктурой, начинается либерализация по образцу капитализма сто-, двухсотлетней давности. "Свобода", приватизация с разрывом связей и тем же резким спадом производства.
Уменьшение сельского производства и катастрофическое падение промышленности привели народ к нищете. Голод, холод, лишения стали постоянными явлениями быта, не говоря уже о потери множества сторон прежнего качества жизни. Это привело вновь к массовому бегству людей, прежде всего интеллигенции и дееспособной творческой молодежи, которые разбрелись по миру в поисках достойного труда и/или заработка. Непомерные цены, ничтожный доход сделали главной заботой людей физическое выживание. И это после довольно благополучной жизни, хотя и уступающей американскому образцу по мнению их экономистов в 2-3 раза, но уж не упавшей разом в 20-50 раз.
Но ни власть, ни жизнь не вечны. Умер Сталин, вскоре наносное славословие улетучилось, все неблаговидные и преступные деяния всплыли наружу, и страна ужаснулась. Союз - этот, казалось, незыблемый памятник революции - рухнул, как разрушается и любая Утопия, вместе с ним отпали восхваляющие его вождей эпитеты, история вновь сделала свою безжалостную оценку творцов общественных переделок. Им подошли бы выражения Энгельса, но со связкой "и": и дураки, и чудовища; а может быть правильнее: чудовища, потому что дураки.
Такой эпилог - также важный момент опыта революции 17-го года.
- Код ссылки на тему, для размещения на персональном сайте | Показать
